Сказ о том, если бы Бo и Максик встретились... (этюд третий)

И вот, после унизительной посадки, где Бо покинула борт с достоинством раненой львицы, которой отказали в праве на последний рык, она ступила на землю курортного городка, где вместо чудес обещали море, а вместо исцеления — трёхзвёздочный «всё включено». Отель встретил её фасадом, выкрашенным в цвет несвежей скумбрии, и коридором, где ковровое покрытие хранило отпечатки тысяч разочарований. На ресепшене восседала девица с лицом, которое видело столько туристов, что перестало различать человеческие лица, и вручила Бо ключ — карточку, чей магнитный слой уже утратил волю к жизни.

Первый номер оказался камерой пыток: кондиционер, этот механический идол комфорта, издавал звук умирающего шарманщика и не выдавал ни капли прохлады. Бо, потная, словно Венера, вынужденная покинуть пену, ринулась вниз, размахивая ключом, точно Давид пращой.

— Здесь невозможно дышать! — гремела она. — Я задыхаюсь! Это не номер, это предбанник сауны, где пар отравлен плесенью!

Девушка на ресепшене, скучающая сфинкс, поменяла комнату с той убийственной вежливостью, что граничит с издевательством. Второй номер пах так, будто в нём умирала вся флора Килиманджаро, — плесень покрывала стены узорами, достойными абстракциониста, но совершенно не подходящими для астматички. Бо, уже не крича, а перейдя на трагический шёпот, потребовала третью, грозя написать отзыв, который станет эпитафией этому заведению.

— Я напишу! — пророчила она, прижимая веер к груди. — Я назову вас «Колыбелью сапрофитов»! И весь мир узнает, что здесь плесень берут за дополнительную плату!

Наконец, третий номер оказался сносным — настолько, что можно было не кричать, а лишь тихо ненавидеть. И Бо, оставив чемоданы, отправилась на рынок, ибо цель её путешествия была превыше курортных неудобств: фейковая сумка Kelly от Hermès, эта двойная звезда, этот триумф подделки, которую она, выгуляв несколько раз на людях, планировала продать своим фейсбушным хомякам за полцены оригинала — о, какая сладостная афера, какая эстетика обмана!

На рынке, среди пластиковых столов и продавцов с глазами удавов, она торговалась до хрипоты, до дрожи в голосе, до той степени отчаяния, когда продавец уже готов отдать сумку в придачу к собственному фартуку. Цена падала, как барометр перед бурей, и наконец — победа! Сумка, сшитая из кожи неизвестного происхождения, но с логотипом, выбитым так старательно, что даже сам Жан-Луи Дюма заплакал бы от умиления, перекочевала в её потные ладони.

Она вышла на набережную, неся эту драгоценную фальшивку, как мощи святой. Голод, усугублённый экономией — ведь она решила не тратиться на обеды, а питаться тем, что удалось стащить со шведского стола в отеле: бутерброд с бледной колбасой, варёное яйцо и три пакетика джема, — требовал сатисфакции. Бо разломила булку и бросила крошки голубям, этим пернатым попрошайкам, чьё существование казалось ей почти родственным. Они клевали, ворковали, и она чувствовала себя Матерью Терезой, раздающей милостыню, пока сама глотала украденный йогурт, прячась за собственной сумочкой.

И вдруг — о, прозрение, о, удар под дых судьбы! — в трёх метрах от неё, на лавочке, восседал ОН. Максим. Её накачанный архангел. Но рядом с ним сидела пожилая женщина с тростью, опирающаяся на неё, как на якорь спасения, и что-то говорившая ему с той безапелляционностью, которая бывает только у матерей, тётушек или благодетельниц. Бо замерла, и силы, потраченные на торг и двухкилометровую пешую прогулку — ибо такси она не взяла, дабы сэкономить на будущий маникюр, — вдруг хлынули обратно, точно амфора, наполнившаяся живой водой.

«Это знак! — подумала она. — Если он здесь, значит, небо ещё не закончило свой гнусный фарс».

Она решила прибегнуть к магии нового времени. Той ночью, забыв о кондиционере и плесени, она установила Tinder — это цифровое лобби, этот базар тщеславия. Фото она обработала в Facetune с таким рвением, что её лицо приобрело гладкость бильярдного шара, а глаза увеличились до размеров блюдец, готовых вместить весь океан надежд. Дни и ночи она скроллила, теряя сон, кофе, последние остатки самооценки — и вдруг, на третью бессонную ночь, явился он. Профиль Максима. Бицепсы, задний план — пляж, и надпись: «Ищу приключения». Бо, дрожащей рукой, нажала «лайк». И о, чудо — взаимность! Переписка вспыхнула, как спичка в бензобаке.

Она писала ему пылко, с придыханиями, цитировала Рильке, предлагала встретиться. Он отвечал сдержанно, но с намёками, и вскоре завёл речь о своём уникальном проекте — трёхдневном «ретрите перерождения» на закрытом пляже отеля «N», где всего пять мест, и одно из них он готов зарезервировать для неё, но для подтверждения необходимо внести невозвращаемый депозит — всего четыреста евро, сущие копейки за прикосновение к гармонии. Бо, ослеплённая страстью и видом его прессов, перевела деньги — четыреста евро, её недельный бюджет, — на указанный счёт, уже мысленно паря в шезлонге рядом с ним. Но в ту же секунду профиль исчез. Блокировка. Тишина. Пустота. Её пальцы судорожно забили по экрану, но ответа не было. Она завыла, рванула нарощенные пряди — эти искусственные локоны, стоившие ей двух сеансов у парикмахера, — и швырнула их в стену, где они повисли, точно трофей побеждённого тщеславия.

Но вдруг, сквозь пелену ярости, в памяти всплыла картина: на набережной она заметила у Максима пляжную сумку с эмблемой пятизвёздочного отеля «N». Значит, он там! Значит, его логово — не этот жалкий трёшник, а храм изысканного отдыха, куда ей вход заказан. Но она найдёт его. Она обязана.

С первыми лучами солнца, отказавшись от завтрака — этой жалкой трапезы, где выдают разбавленный сок и сухие хлопья, — Бо отправилась на пляж отеля-люкс. Там, среди шезлонгов, расставленных с математической точностью, она притаилась за кустом облепихи, как партизанка, выслеживающая врага. И вот — он! Максим! Но не один. Рядом с ним, на соседнем шезлонге, возлежал другой мужчина, тоже накачанный, с маслянистой кожей, и с нежностью, достойной античных любовников, намазывал спину Максима кремом для загара. Они ворковали, смеялись, и их пальцы переплетались в ритуале, который не оставлял сомнений: это не просто друзья. Это — союзники по страсти.

Бо почувствовала, как ревность прожигает диафрагму. Мечта стать на место этого маслянистого счастливца, самой касаться этих мраморных лопаток, втирать защиту от ультрафиолета в каждый изгиб его торса — о, эта фантазия разрывала её изнутри. Она не выдержала. Выбежала из укрытия, тряся поддельной Kelly, и закричала во весь голос:

— Максим! Сволочь! Верни мои четыреста евро! Я знаю, что ты мошенник! 

Но песок заглушал её шаги, а у линии воды уже возникла фигура охранника — молодца с лицом каменного варяга, который без слов преградил ей путь.

— Мадам, вход на территорию отеля только для постояльцев, — произнёс он голосом, не терпящим возражений.

— Пустите! Я должна поговорить с ним! — кричала Бо, тыча пальцем в сторону шезлонгов.

Максим, услышав шум, лениво приподнял голову, поправил солнечные очки, скользнул по ней рассеянным взглядом — и отвернулся. Он не узнал её. Или сделал вид. Охрана взяла Бо под локти и с вежливостью экскаватора выдворила за пределы пляжа.

Она стояла на асфальте, дрожащая, униженная, с сумкой-фальшивкой в одной руке и выдранным клоком волос в другой. В груди клокотала такая ненависть, что, казалось, Балтика закипит. «Месть! — зашептала она. — Я отомщу!»

И тут она вспомнила: у неё есть скриншоты переписки, их она распечатала в фотоателье на главной улице. Все доказательства, все улики. Она сожмёт их в кулаке и пойдёт в полицию, или в редакцию местной газеты, или к управляющему того самого пятизвёздочного отеля — и раскроет им его гнусную сущность. Боже, как она будет наслаждаться его падением! И в этом пылу гнева, среди запаха водорослей и разбитых надежд, Бо уже видела себя победительницей — женщиной, которая не позволила любви ослепить себя настолько, чтобы забыть о правах потребителя. О, какая трагикомедия, какая опера-буффа! Но до финала ещё далеко.